gaisever (gaisever) wrote,
gaisever
gaisever

Category:

J. K. Jerome, Three Men in a Boat, Chapter I

В 2014-м у меня выходил перевод Three Men in a Boat, с иллюстрациями Владимира Рылова (https://ria.ru/20140228/997550504.html). Изначально планировалось издать обе книги о Троих под одной обложкой (Three Men in a Boat/Three Men on the Bummel). Но проект пришлось затормозить; получалось так, что надо было успеть напечатать что успели сделать - иначе бы не напечатали ничего. У В.Р. были готовы иллюстрации к Three Men in a Boat, у меня - половина новой редакции. Я тогда решил, что "ну ладно", пусть будет старая 2004-го - зато книга вышла. Сейчас появилась возможность сделать все как планировали сначала. Может быть у кого-то будут конструктивные замечания. N.B.: Пунктуацию я расставляю по семантическому методу, не обращайте внимания; в издательстве потом сделают как им надо.


      Главное достоинство нашей книги — не в литературном стиле, и даже не в изобилии и пользе содержащейся в ней информации, а в простой правдивости. Страницы этой книги представляют собой отчет о событиях имевших место в действительности. Работа автора свелась лишь к тому чтобы их оживить, и кроме как в этом его обвинять больше не в чем. Джордж, Гаррис и Монморанси — отнюдь не поэтические идеалы, но существа из плоти и крови (особенно Джордж, который весит под 170 фунтов). Быть может другие труды превзойдут наш глубиной мысли и знанием человеческого существа; другие книги будут соперничать с нашей оригинальностью и объемом; но в том что касается безнадежной, неисцелимой правдивости — в этом ничего из на сегодня известного не сможет ее превзойти. И именно это качество более прочих придаст, как представляется, данной работе вес в глазах серьезных читателей, и повысит ценность тех поучений которые в ней приводятся.
     
      Лондон, август 1889 года
     
      ГЛАВА I
     
      Три инвалида. — Страдания Джорджа и Гарриса. — Жертва ста и семи смертельных недугов. — Полезные предписания. — Средство от болезни печени у детей. — Мы решаем, что переутомились и нуждаемся в отдыхе. — Неделя в волнах над пучиной? — Джордж предлагает реку. — Монморанси заявляет протест. — Первоначальное предложение принимается большинством трех против одного.
     
      Нас было четверо: Джордж, Уильям Сэмюэл Гаррис, я сам, и Монморанси. Мы сидели у меня в комнате, курили, и беседовали о том как были безнадежны (безнадежны с точки зрения медицинской, я имею в виду, конечно).
      Все мы чувствовали себя не особо, и начинали по этому поводу нервничать. Гаррис сказал, что иногда на него находят такие необычайные припадки головокружения, что он едва соображает что делает. Тогда Джордж сказал, что у него тоже бывают припадки головокружения, и он сам едва соображает что делает. Что касается меня — у меня была не в порядке печень. Я знал, что не в порядке у меня была печень, потому что как раз прочитал рекламу патентованных пилюль от печени. В ней досконально излагались разнообразные симптомы по которым человек может определить, что у него не в порядке печень. У меня они были все.
      Самое странное дело, но стоит мне прочесть рекламу патентованного лекарства, как я делаю вывод, что страдаю от той самой болезни о которой там речь, и в наиболее опасной форме. В каждом случае симптомы в точности соответствуют всем моим ощущениям.
      Помнится однажды я пошел в Британский музей* — изучить вопрос насчет средства от какого-то недомогания, которое меня слегка беспокоило (кажется это была сенная лихорадка). Взявшись за справочник, я нашел все что искал. Потом, от нечего делать, начал полистывать книгу, читая про всякие заболевания. Уже не помню в какую хворь я окунулся на старте (знаю это был какой-то жуткий бич человечества), но уже к середине списка «продромальных симптомов»* меня пробрало — я же этим страдаю.
      Я сидел какое-то время замороженный ужасом. Затем, в апатии отчаяния, снова начал листать. Дошел до брюшного тифа, перечитал симптомы — обнаружил, что брюшной тиф у меня, должно быть, уже несколько месяцев, а я ничего и не знаю. Мне стало любопытно чем я болен еще. Нашел пляску святого Витта — выяснил что, да, болен пляской святого Витта. Мой случай стал меня интересовать; я решил прочесать все до конца и начал по алфавиту. Прочитал про болотную лихорадку — понял, что скоро от нее свалюсь, а обострение наступит через полмесяца. Брайтова болезнь, как я с облегчением обнаружил, имелась у меня в модифицированной форме, и, с такой формой, я мог протянуть еще не один год. Дифтерия у меня, похоже, была врожденной. Холера у меня была с серьезными осложнениями. Я добросовестно пропотел над всеми буквами, и смог заключить, что у меня не было только одной болезни — воспаления коленной чашечки*.
      Сначала меня это не на шутку задело; это было, так или иначе, уничижительно. Почему у меня нет воспаления коленной чашечки? За кого меня принимают? Чуть погодя, однако, моя ненасытность умерилась. Я подумал: ведь у меня были все остальные болезни известные в медицине! Мой эгоизм убавился, и я решил, что обойдусь без воспаления коленной чашечки.
      Подагра, в самой злокачественной форме, меня, как получалось, просто скрутила, а я об этом не подозревал. Ятрогенный же зимос терзал меня с самого детства*. После ятрогенного зимоса в книге больше ничего не значилось, и я заключил, что у меня больше ничего нет.
      Я сидел и размышлял. Насколько, должно быть, интересен мой случай с точки зрения клиники! Какое приобретение для учебы! Студентам теперь не придется проходить «больничную практику», если у них буду я. Я сам по себе — больница. Все что им будет нужно — пройти вокруг меня и пойти забрать свой диплом.
      Тут мне стало любопытно — сколько еще протяну?
      Я попытался себя осмотреть. Пощупал пульс. Сначала никакого пульса не было вообще. Потом он вдруг вроде забился. Я вытащил часы и засек время. Получилось сто сорок семь ударов в минуту. Я попытался послушать сердце. Я его не услышал. Оно больше не билось. Сейчас я делаю вывод, что оно все время находилось на месте, и билось, — только этот факт как-то прошел мимо меня. Я простукал себя спереди, от того что называю талией до головы, и немного с боков. Но ничего не почувствовал и не услышал. Попробовал осмотреть язык. Высунул его до предела, насколько он вообще высовывался, закрыл один глаз и попытался осмотреть другим. Мне удалось только увидеть кончик — и из этого только лишний раз убедиться, что у меня скарлатина.
      Я вступил в этот читальный зал счастливым, здоровым человеком. И выполз оттуда дряхлой развалиной.
      Я пошел к своему врачу. Он мой старый приятель; когда мне чудится будто я нездоров, он щупает у меня пульс, смотрит язык, разговаривает о погоде, все бесплатно — и я подумал, что если сейчас пойду к нему, то как следует отплачу. «Что нужно доктору, — решил я, — это практика. У него буду я. Такой практики как от меня он не получит и от тысячи семисот каких-нибудь банальных, заурядных больных с одной-двумя болячками на экземпляр». Итак, я пошел прямо к нему. Он спросил:
      — Ну? Что у тебя?
      Я сказал:
      — Не буду занимать твое время, дружище, разговором о том что у меня. Жизнь коротка, и ты можешь отойти в мир иной прежде чем я закончу. Я расскажу тебе чего у меня нет. У меня нет воспаления коленной чашечки. Почему у меня нет воспаления коленной чашечки — сказать не могу. Но факт остается фактом — у меня его нет. А все остальное у меня есть.
      И я рассказал ему как это открыл.
      Тогда он раздел меня, осмотрел и схватил за запястье. Затем без всякого предупреждения двинул в грудь (какова подлость), и тут же боднул головой. Потом сел, выписал мне рецепт, сложил и вручил, а я положил рецепт в карман и ушел.
      Рецепт я не смотрел; отнес в ближайшую аптеку и протянул аптекарю. Аптекарь прочитал его и протянул обратно. Он сказал, что такого не держит.
      Я спросил:
      — У вас аптека?
      Он сказал:
      — У меня аптека. Была бы у меня кооперативная лавка и семейный пансионат, сразу, я уж, так и быть, сделал бы вам одолжение. Но у меня всего лишь аптека, и мне такое не по зубам.
      Я прочитал рецепт. В нем значилось:
     
      Бифштекс — 1 фунт, принимать каждые 6 часов с 1 пинтой пива.
      Прогулка десятимильная — 1 порц., принимать каждое утро.
      Постель — 1 порц., принимать каждый вечер ровно в 11.
     
      И не забивать голову вещами в которых не разбираешься.
      Я последовал указаниям, со счастливым (для меня) результатом — моя жизнь была спасена, и продолжается до сих пор.
      В данном же случае, возвращаясь к рекламе пилюль, не может быть никакой ошибки — у меня присутствовали все симптомы, основным из которых являлось «общее нерасположение к труду всякого рода».
      Как я страдаю от этого — не в состоянии описать никто. Я был мучеником с младенчества. В мои мальчишеские годы заболевание не ослабевало ни на день. В те времена, конечно, никто просто не знал, что виновата печень. Медицина была далеко не такой продвинутой как сейчас, и все списывалось на лень.
      — Ах ты, ленивый чертенок! — говорили мне. — А ну, вставай да займись делом!
      И никто просто не знал, что я был болен.
      Мне не давали никаких пилюль. Мне давали подзатыльники. И, как ни странно, эти подзатыльники — в те времена — часто мне помогали (на тот данный момент). Получалось, что один такой подзатыльник лучше действовал на мою печень, и больше стимулировал стремление выполнять что требовалось, не теряя дальнейшего времени, — чем целая коробка пилюль сегодня.
      Знаете, оно часто так — простые дедовские средства порой более эффективны чем вся эта аптечная ерунда.
      Мы просидели полчаса, живописуя друг другу собственные недуги. Я разъяснил Джорджу и Уильяму Гаррису как чувствую себя по утрам когда просыпаюсь; Уильям Гаррис рассказал нам как чувствует себя когда отправляется спать; а Джордж стал на каминный коврик и дал яркое, талантливое представление характеризующее его ощущения по ночам.
      Джордж воображает, что болен. С ним по-настоящему никогда ничего не бывает, поверьте.
      Тут в дверь постучала миссис Поппетс и спросила не пора ли подавать ужин. Мы грустно заулыбались друг другу и сказали, что по кусочку-другому проглотить попробуем. Гаррис заметил, что «немного кое-чего в желудке обычно препятствует развитию заболевания». Миссис Поппетс принесла поднос, а мы пододвинулись к столу и принялись ковырять бифштекс с луком и ревеневый пирог.
      Я, должно быть, расклеился уже совершенно, так как через каких-нибудь полчаса потерял интерес к еде полностью — вещь для меня ненормальная. Я даже не притронулся к сыру.
      Исполнив сей долг, мы подлили в стаканы вина, зажгли трубки и возобновили беседу о состоянии собственного здоровья. Что с нами на самом деле творилось — никто наверняка не знал, но мнение было единодушным — во всем (что бы то ни было) виновато переутомление.
      — Отдых — вот что нам нужно! — заявил Гаррис.
      — Отдых и полная перемена окружающей обстановки, — откликнулся Джордж. — Перенапряжение мозга привело к общему ослаблению организма. Смена окружающей обстановки, отсутствие необходимости думать восстановят умственное равновесие.
      (У Джорджа есть двоюродный брат, которого в полицейский протокол обычно заносят как студента-медика; поэтому вполне естественно, что манера выражаться у Джорджа несет печать семейной склонности к медицине.)
      Я согласился и предложил разыскать какое-нибудь местечко, архаическое, уединенное, в стороне от беснующейся толпы, и продремать там солнечную недельку среди сонных тропинок — какой-нибудь полузабытый уголок, сокрытый добрыми феями вдалеке от шумного мира, какое-нибудь причудливое гнездо на скале Времени, откуда вздымающийся прибой девятнадцатого столетия послышится далеким и слабым.
      Гаррис сказал, что там будет болотная тоска. Он сказал, что знает какого рода местечко я имею в виду. Спать там отправляются в восемь, «Рефери» не достанешь ни за какие сокровища*, а за табаком нужно топать миль десять.
      — Нет, — сказал он. — Если вам нужен отдых и перемена окружающей обстановки, лучше всего — прогулка по морю.
      Против прогулки по морю я решительно запротестовал. Прогулка по морю приносит здоровью пользу когда этой прогулки у вас месяца два. Если вы собираетесь на неделю, прогулка по морю — зло.
      Вы отправляетесь в понедельник. Вы одержимы идеей получить удовольствие. Вы грациозно машете на прощанье друзьям, остающимся на берегу, зажигаете свою самую большую трубку, и расхаживаете по палубе с таким видом будто вы и капитан Кук, и сэр Фрэнсис Дрейк, и Христофор Колумб всё-в-одном*. Во вторник вы жалеете, что поехали. В среду, четверг, пятницу вы жалеете, что появились на свет. В субботу вы в состоянии глотнуть бульона, сесть на палубу, и отвечать бледной, слабой улыбкой на расспросы добросердечных «ну, как вам сейчас?» В воскресенье вы уже снова передвигаетесь и принимаете твердую пищу. И в понедельник утром, когда с зонтиком и саквояжем в руке вы стоите у планшира, собираясь сойти на берег, прогулка по морю вам уже решительно нравится.
      Помнится, как-то раз мой шурин отправился в небольшую прогулку по морю, поправить здоровье. Он взял место в оба конца от Лондона до Ливерпуля, и когда попал в Ливерпуль, был озабочен лишь тем как сбагрить обратный билет.
      Как мне сообщали, билет предлагался повсюду с фантастической скидкой, и в итоге ушел за восемнадцать пенсов какому-то желтушечному юнцу, которому доктор как раз посоветовал море и моцион.
      — Море! — воскликнул мой шурин, с чувством вкладывая билет юнцу в руку. — Да его вам хватит до гроба! А моцион! Да просто сядьте на этом корабле и сидите! Будет вам такой моцион — какого на берегу не получите хоть вы ходи колесом!
      Сам шурин вернулся на поезде. Он сказал, что вполне может поправить здоровье и на Северо-Западной железной дороге.
      Другой мой знакомый отправился в недельный вояж вдоль побережья. Перед отходом его посетил стюард и спросил будет ли он платить за каждый обед отдельно или заплатит сразу за всё.
      Стюард рекомендовал последнее, так как это будет намного дешевле. Он сказал, что за всю неделю сразу можно уложиться в два фунта пять шиллингов. На завтрак подают рыбу и жареное мясо; ленч бывает в час и состоит из четырех блюд; обед — в шесть (суп, рыба, entrée, жаркое, птица, салат, сладкое, сыр, десерт*); легкий мясной ужин в десять.
      Мой приятель решил, что такую работу за два фунта пять шиллингов он возьмет (он едок серьезный), и выложил деньги.
      Ленч подали как только они отошли от Ширнесса. Мой приятель не проголодался как думал, и удовлетворился ломтиком вареной говядины и земляникой со сливками. Весь день затем он пребывал в раздумье. Иногда ему казалось, что ничего кроме вареной говядины он не ел уже несколько недель; иногда — что жил на землянике со сливками уже несколько лет.
      Равным образом ни говядина, ни земляника со сливками не обрели покоя. Им, можно сказать, не сиделось на месте.
      В шесть часов его позвали обедать. Это сообщение не вызвало у него никакого энтузиазма. Но он осознавал, что некую долю двух фунтов и пяти шиллингов следует отработать, и, хватаясь за канаты и прочие элементы оснастки, спустился в буфет. Внизу его приветствовало смешанное благоухание лука, горячей ветчины, жареной рыбы и овощей. Со льстивой улыбкой к нему подошел стюард и спросил:
      — Что вам принести, сэр?
      — Унесите меня отсюда, — был слабый ответ.
      Тогда его быстро вывели, прислонили к стене, с подветренной стороны, и оставили в одиночестве.
      В продолжение следующих четырех дней он вел простую безгрешную жизнь, питаясь галетками с содовой*. К субботе он обрел самоуверенность и дерзнул отведать слабого чая с тостиком. А в понедельник уже объедался куриным бульоном. Он сошел с корабля во вторник и, когда тот, дымя, отходил от причала, посмотрел вслед с сожалением.
      — Он уходит, — вздохнул мой приятель. — Он уходит. А с ним на два фунта моей еды — которая мне не досталась.
      Он сказал, что если бы ему дали еще денек, он наверняка бы со всем разобрался.
      Так что прогулке по морю я воспротивился. Нет, пояснил я, не ради себя. Мне никогда не бывает дурно. Но я опасался за Джорджа. Джордж заявил, что с ним все будет в порядке, и ему все очень понравится, но вот мне с Гаррисом он посоветует об этом даже не думать — так как уверен, что мы оба будем болеть. Гаррис ответил, что ему, собственно, всегда было странно — каким образом у людей получается заболевать на море. Он сказал, что люди, должно быть, делают это нарочно, из жеманства. Он сказал, что ему, собственно, часто хотелось заболеть, но никогда не получалось.
      Затем он принялся травить байки о том как пересекал Канал в такую качку, что пассажиров приходилось привязывать к койкам, а на борту оставались только две живые души на ногах — он сам и капитан судна. Иногда на ногах оставались он сам и второй помощник, но всегда это был он сам и еще кто-нибудь. Если это был не он сам и еще кто-нибудь, то это был просто он сам.
      Загадочный факт, но морской болезнью вообще никто никогда не страдает — на суше. На море вы натыкаетесь на целые сонмы больных, на целые пароходы. На суше я еще не встречал человека который хоть как-то себе представлял что значит страдать от морской болезни. Где эти тысячи тысяч страдальцев, которыми кишит каждое судно, скрываются на берегу — тайна.
      Будь большинство человечества подобно субъекту встреченному мной однажды на ярмутском рейсе, я объяснил бы эту мнимую загадку с легкостью. Помню мы как раз отошли от саутендского пирса; он крайне опасным образом высунулся в иллюминатор. Я поспешил на помощь.
      — Эй, ну-ка назад! — сказал я, тряся его за плечо. — Свалитесь за борт.
      — О господи! Ну и хорошо.
      Вот все что удалось из него выжать. С тем пришлось его и оставить.
      Три недели спустя я встретил его в кофейне, в гостинице в Бате. Он рассказывал о своих путешествиях, и с жаром распространялся о том как обожает море.
      — Как я переношу качку? — ответил он на завистливый вопрос робкого юноши. — Что ж, однажды, признаться, меня немного мутило. Это случилось за мысом Горн. Наутро судно потерпело крушение.
      Я сказал:
      — Простите, а не вас ли как-то немного мутило у Саутенда? Вы еще хотели оказаться за бортом.
      — У Саутенда? — переспросил он с озадаченным выражением.
      — Ну да. По дороге на Ярмут, три недели назад.
      — Ах да! — он просиял. — Да, вспомнил! В тот день у меня была мигрень. Это, знаете ли, пикули. Таких позорных пикуль, на приличном-то пароходе, я еще никогда не пробовал! А вам их не подавали?
      Что касается меня, я открыл против морской болезни превосходное средство. Нужно просто сохранять равновесие. Вы становитесь в центре палубы. Корабль вздымается и зарывается носом; вы балансируете так чтобы все время держаться прямо. Когда нос корабля поднимается, вы наклоняетесь — пока палуба почти не коснется вашего собственного. Когда задирает корму, вы откидываетесь назад. На час-другой — помогает отлично (неделю вы так, конечно, не пробалансируете).
      Джордж сказал:
      — Давайте махнем вверх по реке.
      Он сказал, что у нас будет и свежий воздух, и моцион, и покой. Постоянная смена пейзажа займет наши умы (включая то что известно в этом смысле у Гарриса), а физическая работа поспособствует аппетиту и хорошему сну.
      Гаррис заметил, что, по его мнению, Джорджу для улучшения сна трудиться не следует — это опасно. Он сказал, что не вполне понимает каким образом Джордж собирается спать больше чем спит обычно (учитывая, что в сутках всего лишь двадцать четыре часа, что зимой, что летом). И если Джордж решил-таки спать еще больше, то пусть лучше умрет, и не тратится, таким образом, на стол и квартиру.
      Гаррис, однако, добавил, что река «попадает в тютельку». Я не знаю что это за «тютелька», но, как понимаю, «в тютельку» всегда что-нибудь попадает (что этим тютелькам весьма делает честь)*.
      Я также считал, что река «попадает в тютельку», и мы с Гаррисом оба признали, что Джорджу пришла в голову удачная мысль. Признали мы это с некоторым удивлением — в том смысле, что Джордж вдруг оказался таким смышленым.
      Предложением не был сражен один Монморанси. Вот Монморанси к реке никогда чувств не питал.
      — Все это хорошо для вас, — сказал он. — Вам такое по нраву, мне — нет. Мне там делать нечего. Пейзажи не по моей части, и я не курю. Если я увижу крысу, вы не остановитесь. А если я уйду спать, вы начнете валять дурака с лодкой и плюхнете меня за борт. Я вам отвечу так: вся эта затея — полнейшая глупость.
      Впрочем, нас было трое против одного, так что предложение пришлось принять.
     
      ПРИМЕЧАНИЯ
     
      Помнится однажды я пошел в Британский музей. Британский музей — главный историко-археологический музей Британской империи и затем Великобритании, один из крупнейших музеев мира; содержит крупнейшую в Великобритании библиотеку. Основан в 1753.
      Но уже к середине списка «продромальных симптомов». Продромальные симптомы — предвестники заболевания.
      Что у меня не было только одной болезни — воспаления коленной чашечки. Housemaid’s knee — препателлярный бурсит, воспаление сумки коленного сустава; специфическое заболевание возникающее от работы регулярно выполняемой на коленях (мытье полов, натирание паркета, и т.п.). Буквально значит «колено домработницы»; когда Джей возмущается отчего у него, «работника умственного труда», нет такого воспаления коленной чашечки, англичанину викторианской эпохи его удивление смешно. Возмущение Джея (я что, полный калека?) особенно забавно в контексте посещения библиотеки.
      Ятрогенный же зимос терзал меня с самого детства. Ятрогенный — вызванный неосторожным действием или словом врача. Зимос — изменения в организме возникающие при некоторых инфекционных заболеваниях; в общем смысле — инфекционное заболевание.
      «Рефери» не достанешь ни за какие сокровища. «Рефери» — популярная воскресная спортивная газета в Англии конца XIX в.; выходила в 1877—1928; содержала главным образом материалы о скачках.
      Будто вы и капитан Кук, и сэр Фрэнсис Дрейк, и Христофор Колумб всё-в-одном. Кук Джеймс (1728—1779) — английский мореплаватель; руководил тремя экспедициями, с которыми трижды обогнул Землю; открыл в Тихом океане 11 архипелагов и 27 островов. Дрейк Фрэнсис (1540—1596) — английский мореплаватель, вице-адмирал; руководил пиратскими экспедициями в Вест-Индию; в 1577—1580 совершил второе (после Фернана Магеллана) кругосветное плавание.
      Суп, рыба, entrée, жаркое, птица, салат, сладкое, сыр, десерт. Entrée (фр.) — закуска подаваемая перед жарким.
      В продолжение следующих четырех дней он вел простую безгрешную жизнь, питаясь галетками с содовой. Смешной фрагмент, основанный на свойствах английского препозитивного определения. Речь идет о популярных галетах «Thin Captain’s Biscuits», выпускавшихся английской фирмой «Huntley & Palmers» (основана в 1822) до 1939. Бренд переводится как «тонкие капитанские галеты» (ср. устойчивое выражение «ship’s biscuit» — корабельное печенье, собственно «галета»). Джей, описывая страдания приятеля, рассказывает, что тот «вел простую безгрешную жизнь» on thin captain’s biscuits, и добавляет: «Я имею в виду, что тощие были галеты, а не капитан» («I mean that the biscuits were thin, not the captain»). С точки зрения английской грамматики «Thin Captain’s Biscuits» можно понимать и как «тощие капитанские галеты», и как «галеты тощего капитана». В 1907, например, фунтовая упаковка «Captain’s Thin» стоила 8 шиллингов и 9 пенсов; это было очень дорого, откуда ирония Джея: покупая такие галеты остается вести простую безгрешную жизнь, так как на другую еду денег не остается. (8 шиллингов 9 пенсов в 1907 соответствуют £ 83,51 в 2019, хотя корреляция цен по классам продуктов с того времени не сохраняется).
      Я не знаю что это за «тютелька», но, как понимаю, «в тютельку» всегда что-нибудь попадает (что этим тютелькам весьма делает честь). Смешной фрагмент, основанный на идиоматическом выражении «to suit to a “T.”», бывшим в употреблении в конце XIX в. («T.» является сокращением от термина «tittle» — диакритический знак, надстрочная точка; термин также вышел из употребления). Выражение значит: 1) совершенно подходить, устраивать; 2) с совершенной точностью, до совершенства. Во второй части параграфа Джером обыгрывает омофонию некоторых сокращений и отдельных слов: «I don’t know what a “T.” is (except a sixpenny one, which includes bread-and-butter and cake ad lib., and is cheap at the price, if you haven’t had any dinner)» — «Я не знаю что это такое за „ти” (разве то за шесть пенсов, куда еще входит хлеб с маслом и пирожных сколько влезет, и это дешево, если вы не брали обед)». Джей принимает «T.» за «tea» (что звучит одинаково) и, таким образом, иронизирует над обыкновением использовать фразы значения которых говорящему непонятны. Это относится и к сокращению его имени, «J.» («Jerome»): Джерома будут звать «Джей», полагая, что таково его настоящее имя — «Jay» (балабол, деревенщина, простак).
Tags: Джером
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 6 comments