gaisever (gaisever) wrote,
gaisever
gaisever

Categories:

J. K. Jerome, Three Men in a Boat, Chapter V

      ГЛАВА V
     
      Нас будит миссис П. — Джордж-лежебока. — Надувательства с «прогнозом погоды». — Наш багаж. — Порочность мальчишки. — Мы собираем народ. — Мы шикарным образом отбываем и прибываем на Ватерлоо. — Простосердечие служащих Юго-Восточной железной дороги в отношении такой суетности как поезда. — Плыви, наш челн, по воле волн.
     
      Разбудила меня наутро миссис Поппетс.
      — Вы в курсе ли, сэр, что уже около девяти?
      — Чего девяти? — закричал я, вскакивая.
      — Часов, — ответила она в замочную скважину. — Я думала проспите еще.
      Я разбудил Гарриса и озадачил его. Он сказал:
      — Ты вроде как собирался вставать в шесть?
      — Ну, собирался. Почему ты меня не разбудил?
      — Как бы я разбудил тебя, когда ты не разбудил меня? — парировал он. — Теперь до воды мы и к полудню не доберемся. Удивляюсь как ты вообще взял на себя труд проснуться.
      — Хм, — сказал я. — К счастью для тебя, что взял. Если б не я, ты так бы и провалялся здесь все полмесяца.
      Несколько минут мы огрызались в подобном духе, пока нас не прервал вызывающий храп Джорджа. Он напомнил нам, впервые с тех пор как нас разбудили, о его собственном существовании.
      Вот он лежит, человек который спрашивал во сколько нас разбудить, на спине, рот широко открыт, колени торчат под одеялом.
      Я не знаю в чем здесь причина, но вид другого человека в постели, который спит когда не сплю я, приводит меня в исступление. Ужасно видеть как драгоценные часы человеческой жизни — бесценные мгновения, которые больше никогда не вернутся, — расточаются просто на скотский сон.
      Вот он, Джордж, в отвратительной праздности швыряющий прочь неоценимый дар Времени. Его драгоценная жизнь, за каждую секунду которой ему впоследствии придется предоставить отчет, утекает от него без пользы. А ведь он мог бодрствовать, набивая брюхо яичницей с беконом, раздражая собаку, или флиртуя с горничной, — вместо того чтобы валяться, погрязнув в забвении оплетающем душу.
      Это была страшная мысль. Она осенила нас с Гаррисом в одно и то же мгновение. Мы решили спасти его, и в этом благородном стремлении наш собственный спор был забыт. Мы подлетели к Джорджу и сорвали с него одеяло. Гаррис залепил ему тапочком, я заорал ему в ухо, и он пробудился.
      — Чёчилось? — огласил он, садясь на кровати.
      — Вставай, тупорылый чурбан! — прорычал Гаррис. — Без четверти десять!
      — Что?! — возопил Джордж, спрыгивая с кровати в лохань. — Кто, гром его разрази, поставил сюда эту дрянь?!
      Мы сказали ему, что нужно быть дураком чтобы не заметить лохань.
      Мы закончили одеваться, и когда дело коснулось дальнейших процедур, вспомнили, что расчески и зубные щетки уже упакованы. (Эта щетка сведет меня в гроб, я знаю точно.) Пришлось спускаться и выуживать их из саквояжа. А когда мы управились, Джорджу потребовались бритвенные принадлежности. Мы сказали, что данным утром ему придется обойтись без бритья, так как мы не собираемся распаковывать саквояж ни для него, ни для кого-либо вроде него.
      Он сказал:
      — Не валяйте дурака. Как я покажусь в Сити вот так?
      Это действительно было весьма непристойно в отношении Сити. Но какое нам дело до мук человечества? Как выразился Гаррис, своим обыкновенным пошлым образом, Сити придется это сожрать.
      Мы спустились к завтраку. Монморанси пригласил двух псов проводить его, и они коротали время грызясь на крыльце. Умиротворив их зонтиком, мы уселись за отбивные с холодной телятиной.
      Гаррис сказал:
      — Великое дело — плотно позавтракать.
      И начал с двух отбивных котлет, заметив, что их надо съесть пока они горячи, в то время как телятина может и подождать.
      Джордж завладел газетой и стал зачитывать сообщения о несчастных случаях на воде, и прогноз погоды, который пророчил: «Осадки, похолодание, облачность переменная» (ничего хуже с погодой обычно уже не бывает); «Местами возможны грозы; ветер восточный; в центральных графствах (Лондон и Ла-Манш) область пониженного давления; бар. падает».
      Мне думается из всего глупейшего, раздражающего вздора которым нас пичкают мошенничество с «прогнозом погоды» — самый, наверно, невыносимый. Он «прогнозирует» в точности то что было вчера или позавчера, и в точности наоборот тому что будет сегодня.
      Помню как-то раз поздней осенью отдых у меня был совершенно угроблен тем обстоятельством, что мы внимали прогнозу погоды в местной газете. «Сегодня ожидаются сильные ливни и грозы» — говорилось там в понедельник. Мы отказываемся от пикника, и, ожидая дождя, весь день остаемся под крышей. Мимо нашего дома в пролетках и на линейках катит народ — веселей некуда; солнце сияет вовсю, ни облачка не видать.
      — Ага! — говорим мы, выглядывая из окна. — Вот как вернутся домой все мокрые!
      И мы фыркаем, представляя как же они все промокнут. И мы возвращаемся, и ворошим огонь, и достаем книги, и приводим в порядок коллекцию водорослей и раковин. К полудню, когда солнце заливает комнату, жара становится просто ужасной, и нам становится интересно — когда же, наконец, начнутся эти «сильные ливни и грозы».
      — Ага! Вот посмо́трите, — говорим мы друг другу, — после обеда как хватит! Ох, ну и промокнут же все! Вот здорово!
      В час дня заходит хозяйка и спрашивает не собираемся ли мы на улицу (денек такой славный).
      — Нет, нет, — отвечаем мы, посмеиваясь многозначительно, — не собираемся. Мы не собираемся вымокнуть, нет.
      И когда уже вечереет, а дождя нет и в помине, мы пробуем утешиться мыслью, что он хлынет внезапно — лишь только народ двинет домой; укрыться им будет негде, и оттого все вымокнут еще больше. Ни капли, однако, не падает; заканчивается роскошный день, и за ним наступает дивная ночь.
      Наутро мы читаем, что будет «сухо и ясно; жара», одеваемся легкомысленно и выходим. Спустя полчаса начинается затяжной ливень, дует жестокий холодный ветер; то и другое продолжается до самого вечера. Мы возвращаемся домой с простудой и ревматизмом, и оказываемся в постели.
      Погода — штука на которую мозгов у меня не хватает. Я никогда ее не пойму. Барометры не помогают — сбивают с толку так же, как прогнозы в газете.
      В Оксфорде, в гостинице где я останавливался прошлой весной, был один. Когда я въехал, он показывал «ясно». За окном же просто лило, лило весь день, и я не мог сообразить в чем дело. Я постучал по нему; он прыгнул и показал «сушь». Коридорный, проходя мимо, остановился и сказал, что барометр, следует предположить, имеет в виду завтрашний день. Я посчитал, что, может статься, он имеет в виду позапрошлую неделю, но коридорный сказал, что лично он так не думает.
      Наутро я постучал по нему снова. Он перепрыгнул дальше, а дождь припустил только сильнее. Я пришел в среду и треснул еще разок. Стрелка крутнулась к «ясно», «сушь», и «в. сушь», но ее остановил шпенек, и двигаться дальше было некуда. Она очень старалась, но аппарат был устроен так, что предсказывать хорошую погоду еще усердней было нельзя — стрелке пришлось бы сломаться. А ей-то, очевидно, хотелось продолжить, и предсказать засуху, пересыхание вод, солнечные удары, самум, и тому подобное. Но шпенек это предупредил, и ей пришлось удовлетвориться простым тривиальным «в. сушь».
      А дождь тем временем лил водопадом, и город внизу затопило, потому что река вышла из берегов.
      Коридорный сказал, что все ясно: когда-нибудь и надолго наступит замечательная пора. И прочитал стихотворение напечатанное на крышке оракула, что-то вроде:
     
      Видишь рано — будет долго;
      поздно — быстро все пройдет*.
     
      Тем летом хорошей погоды так и не наступило. Видимо, устройство подразумевало следующую весну.
      А есть еще эта новая разновидность барометров — прямые длинные. Их мне уже никогда не осилить. Одна сторона у них для десяти часов на вчера, другая — для десяти часов на сегодня (только, знаете ли, в десять к нему не каждый раз попадешь). Он поднимается и падает и на «дождь», и на «ясно», что в сильный ветер, что в слабый. С одного конца у него «Сев.», с другого — «Вост.» (причем только здесь «Вост.»?)*, и даже если его стукнуть, он все равно ничего не скажет. А еще вы должны подстраивать его под уровень моря, и приводить к Фаренгейту (и даже после этого я ничего не пойму).
      Кому только нужен весь этот прогноз погоды? Она всегда плохая когда наступает, и еще не хватало горя знать об этом заранее. То ли дело тот старикан, который в особенно мрачное утро, когда нам особенно хочется чтобы оно прояснилось, окидывает горизонт особенно проникновенным взором и произносит:
      — Э нет, сэр, прояснится, вполне. Разойдется, уж точно, сэр.
      — А-а, он-то знает, — говорим мы, желая ему доброго утра и отправляясь в дорогу. — Диву даешься откуда эти старики все знают!
      И мы питаем к этому человеку нежные чувства, которые не омрачаются тем обстоятельством, что расходиться ничего не расходится, и дождь льет целый день.
      — Ну что же, — вздыхаем мы. — Он-то сделал все что от него зависит.
      А к прорицателю непогоды мы, наоборот, питаем чувства только злые и мстительные.
      — Вы думаете прояснится? — кричим мы мимоходом бодро.
      — Да нет, сэр, боюсь зарядило на день, — отвечает он, покачав головой.
      — Старый болван, — бормочем мы. — Много он в этом смыслит.
      И если его знамение подтверждается, мы возвращаемся злясь на него еще больше, и будучи смутно убеждены, что без него здесь, так или иначе, не обошлось.
      В это конкретное утро было слишком ярко и солнечно, чтобы леденящие кровь сводки Джорджа насчет «бар. падает», «атмосферные возмущения распространяются по южной Европе», и «давление повышается» нас слишком обескуражили. Таким образом, Джордж, убедившись, что, будучи не в состоянии ввергнуть нас в отчаянье, лишь понапрасну теряет время, стянул сигарету (которую я заботливо свернул для себя) и вышел.
      Затем мы с Гаррисом, покончив с тем немногим что оставалось еще на столе, выволокли багаж на крыльцо и стали ждать кэб.
      Багажа, когда мы собрали все вместе, оказалось, надо сказать, порядочно. Тут был большой кожаный саквояж, чемоданчик, две корзины, большой сверток пледов, четыре-пять пальто с макинтошами, несколько зонтиков. Еще была дыня, в сумке отдельно (такая здоровая, что никуда не влезала), пара фунтов винограда (в другой сумке), японский бумажный зонтик, сковорода (которую, слишком длинную чтобы куда-нибудь ткнуть, мы завернули в оберточную бумагу).
      Смотрелось это внушительно, и нам с Гаррисом стало даже как-то и стыдно (хотя с чего бы — не понимаю). Свободный кэб не появлялся. Зато появились мальчишки; заинтересовавшись, несомненно, зрелищем, они стали собираться вокруг.
      Первым явился мальчик от Биггса. Биггс — наш зеленщик. Его главный талант заключается в искусстве набирать себе наиболее отпетых и беспринципных посыльных-мальчиков когда-либо произведенных цивилизацией. Если по соседству возникает что-либо чудовищнее обычного по части мальчиков, мы знаем — это последнее обретение Биггса.
      Мне говорили, что когда на Грейт-Корам-стрит случилось убийство*, наша улица быстренько заключила, что за преступлением стоял мальчик от Биггса (тогдашний); и если бы он не смог в ответ на суровый перекрестный допрос, которому его подверг № 19 когда он явился туда за заказом на следующий день (в допросе принимал участие № 21, оказавшийся в тот момент на крыльце), доказать полное алиби — ему бы пришлось туго. Я не знаю мальчика который был у Биггса в то время; но если судить по тому чего я с тех пор насмотрелся, сам я этому алиби большого значения придавать бы не стал.
      Как я сказал, из-за угла явился мальчик от Биггса. Он, очевидно, был в большой спешке когда озарил поле нашего зрения, но заметив Гарриса, Монморанси и вещи, притормозил и уставился. Мы с Гаррисом посмотрели на него с неодобрением. Более чувствительную натуру это уязвить бы смогло, но мальчики от Биггса повышенной чувствительностью, как правило, не отличаются. Он встал на мертвый якорь в ярде от нашего крыльца, и, прислонившись к ограде и подобрав соломинку для жевания, уставился. Он явно решил все досмотреть до конца.
      Минуту спустя на противоположной стороне улицы появился мальчик от бакалейщика. Мальчик от Биггса его приветствовал:
      — Эй! Нижние из сорок второго переезжают.
      Мальчик от бакалейщика перешел улицу и занял позицию с другой стороны крыльца. Затем к мальчику от Биггса присоединился юный джентльмен из обувной лавки, тогда как распорядитель пустых бутылок из «Голубых столбов» занял независимую позицию на бордюре.
      — Что-что, а с голоду они не помрут, — сообщил джентльмен из обувной лавки.
      — Ты, поди, тоже б с собой кой-чего захватил, — возразили «Голубые столбы», — кабы собрался переплыть Атлантический океан в лодке.
      — Они не собираются переплывать Атлантический океан, — вмешался мальчик от Биггса. — Они отправляются на розыски Стэнли*.
      К этому времени уже собралась небольшая толпа, и люди спрашивали друг друга в чем дело. Одна сторона (юные и легкомысленные) находила, что это свадьба, и считала Гарриса женихом; в то время как старшая и более рассудительная часть масс склонялась к мысли, что здесь готовятся к погребению, и я, вероятно, брат мертвеца.
      Наконец появился свободный кэб (у нас такая улица где, как правило, пустые кэбы, когда они не нужны, мелькают с частотой три штуки в минуту, болтаются вокруг и путаются под ногами). И мы — загрузив в кэб вещи и самих себя, а также вышвырнув пару приятелей Монморанси, которые, очевидно, принесли клятву не покидать его никогда, — отбыли среди аплодисментов толпы (при этом мальчик от Биггса запустил нам вслед морковкой, «на счастье»).
      В одиннадцать мы прибыли на вокзал Ватерлоо и стали спрашивать откуда отходит поезд 11:05. Разумеется этого никто не знал. На Ватерлоо никто никогда не знает откуда отправляется поезд (как ни то куда он идет, когда все-таки отправляется, как ни вообще ничего в этом плане). Носильщик который взял наши вещи считал, что поезд отправляется со второй платформы, тогда как другой носильщик, с которым вопрос мы обсудили также, слышал, что, как вроде бы говорили, с первой. Начальник вокзала, с другой стороны, был убежден, что с пригородной.
      Чтобы покончить с этим, мы поднялись наверх к главному диспетчеру, и он сообщил нам, что сию минуту встретил одного человека утверждавшего будто бы видел наш поезд на третьей платформе. Мы двинулись к третьей платформе, но тамошнее начальство нам заявило, что оно считает, в известной мере, что поезд у них — саутгемптонский экспресс (если, конечно, не виндзорский кольцевой). Так или иначе, они были уверены, что поезд у них не кингстонский (хотя почему так были уверены — сказать не могли).
      Тогда наш носильщик сообщил, что, как он думает, наш поезд, должно быть, стоит на верхней платформе. Он сказал, что (как он думает) этот поезд он вроде бы даже знает. Мы поднялись на верхнюю платформу, увидели машиниста, и стали спрашивать не в Кингстон ли он идет. Он сказал, что, конечно, едва ли может утверждать наверное, но считает, в известной мере, что да. Так или иначе, если он не 11:05 на Кингстон, тогда он (он в общем уверен) — 9:32 до Вирджиния-Уотер. (Или экспресс 10:00 на остров Уайт, или куда-нибудь в том направлении; доберемся — узнаем.) Мы тихонько сунули ему полкроны и взмолились — пусть он будет 11:05 на Кингстон.
      — На этой дороге никому никогда не узнать, — сказали мы машинисту, — какой у вас поезд и куда он идет. Дорогу-то знаете! Трогайте себе тихонько и поезжайте в Кингстон.
      — Даже не знаю, джентльмены, — отвечал великодушный малый. — Но, думаю, на Кингстон идти кто-то должен, так что я и пойду. Гоните полкроны.
      Вот так мы попали в Кингстон, через Лондон, по Юго-Западной железной дороге.
      Впоследствии мы узнали, что этот наш поезд на самом деле был эксетерский почтовый, что на Ватерлоо его разыскивали несколько часов, и никто не знал куда же он делся.
      Наша лодка ожидала нас в Кингстоне, сразу за мостом, и к ней мы направили стопы, и сложили багаж вокруг, и взошли на нее.
      — У вас как — все нормально? — спросил лодочник.
      — Еще как, — ответили мы.
      И мы — Гаррис на веслах, я у руля, а Монморанси, подавленный и исполненный самых дурных предчувствий, на носу — двинулись по реке, которой на две недели предстояло стать нашим домом.
     
      ПРИМЕЧАНИЯ
     
      Видишь рано — будет долго; поздно — быстро все пройдет. «Погодная» поговорка, подразумевающая два типа дождя — которые приходят с атмосферным фронтом, и которые возникают в результате летней конвекции. Осадки приходящие с фронтом занимают большую зону, об их приближении можно судить заблаговременно по различным типам облаков — сначала высотные, затем плотные низкие, затем собственно дождевые; такие осадки длятся долго. Летние конвекционные возникают быстро, «незаметно», и заканчиваются также быстро.
      С одного конца у него «Сев.», с другого — «Вост.» (причем только здесь «Вост.»?). См. пост.
      Что когда на Грейт-Корам-стрит случилось убийство. Убийство некой Гарриет Басвелл в 1872 (за семь лет до выхода книги), оставшееся нераскрытым. Получило большой общественный резонанс; долго обсуждалось в прессе.
      Они отправляются на розыски Стэнли. Стэнли, Генри-Мортон (1841—1904) — знаменитый путешественник, газетный корреспондент. В 1871 по поручению издателя нью-йоркской газеты «Нью-Йорк Джеральд» отправился в Центральную Африку разыскивать английского исследователя и путешественника доктора Ливингстона. Аллюзия на соревнования в географических открытиях между англичанами и американцами середины — конца XIX в.
Tags: Джером
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 5 comments