gaisever (gaisever) wrote,
gaisever
gaisever

Categories:

J. K. Jerome, Three Men in a Boat, Chapter VII

      Глава VII
     
      Темза в воскресном убранстве. — Платье на реке. — Возможности для мужчин. — Отсутствие вкуса у Гарриса. — Спортивная куртка Джорджа. — День в обществе юных модниц. — Надгробие миссис Томас. — Человек который не обожает могилы, гробы, и черепа. — Гаррис приходит в бешенство. — Его взгляды на Джорджа, банки, и лимонад. — Он выполняет акробатические номера.
     
      Гаррис рассказывал мне о своих приключениях в лабиринте пока мы проходили Молсейский шлюз. На это ушло какое-то время, потому что шлюз этот большой, а наша лодка была единственной. По-моему, я никогда не видел чтобы в Молсейском шлюзе была только одна лодка. Этот шлюз, я думаю, на Темзе самый загруженный, включая даже Болтерский.
      Я иногда наблюдал такое, что в нем вообще не было видно воды — сплошь пестрый ковер ярких спортивных курток, нарядных шапочек, модных шляпок, разноцветных зонтиков, шелковых шарфов, накидок, струящихся лент, элегантных белых одежд. Когда заглядываешь в шлюз со стены, можно подумать, что это большая коробка — куда набросали цветов всякой формы и всяких оттенков, и они рассыпались там радужной грудой по всем углам.
      В погожее воскресенье шлюз являет собой такую картину весь день. Вверх и вниз по течению стоят, ожидая за воротами своей очереди, долгие вереницы лодок. Их все больше и больше, они подплывают и удаляются, и солнечная река — от дворца до самой Хэмптонской церкви — усеяна желтым, синим, оранжевым, белым, красным, розовым. Все жители Молси и Хэмптона, нарядившись в лодочные костюмы, высыпают на берег, и слоняются вокруг шлюза со своими собаками, и флиртуют, и курят, и глазеют на лодки. И все это вместе — куртки и шапочки у мужчин, прелестные разноцветные платья у женщин, радостные собаки, плывущие лодки, белые паруса, приятный пейзаж, сверкающая вода — все это представляет собой одно из наряднейших зрелищ известных мне в окрестностях этого хмурого старого Лондона.
      Река дает хорошую возможность одеться как следует. В кои-то веки мы, мужчины, в состоянии, наконец, продемонстрировать свой вкус в отношении цвета, и, доложу вам, выходит это у нас весьма щегольски. Лично я в своем костюме предпочитаю немного красного — красного с черным. Должен сказать, что волосы у меня золотисто-каштановые, оттенка, как говорят, довольно красивого, и темно-красный гармонирует с ними отменно. Кроме того, по-моему, к ним просто здорово идет светло-голубой галстук, пара тех башмаков из юфти*, и красный шелковый шарф вокруг талии (шарф смотрится гораздо лучше чем пояс).
      Гаррис питает пристрастие к оттенкам и комбинациям оранжевого и желтого; только я не думаю, что в этом деле он вообще что-нибудь понимает. Для желтого он слишком смуглый. Желтое ему не подходит, на этот счет не может быть никаких сомнений. Я бы на его месте взял голубое, а по нему для разрядки пустил бы что-нибудь белое или кремовое. Но поди же! Чем меньше у человека в одежде вкуса, тем больше он обычно упрямствует. Ну и жаль. Гаррис и так никогда не будет пользоваться успехом, между тем как есть один-два цвета в которых он, в общем, мог бы выглядеть не так жутко (надвинув шляпу).
      Джордж в нашу поездку купил новых вещей, но я от них просто в расстройстве. Спортивная куртка у Джорджа вопиющая. Я не хочу чтобы Джордж знал, что я так думаю. Но другого слова для этой куртки просто не существует. Он приволок ее домой и показал нам в четверг вечером. Мы спросили как называется этот цвет. Он сказал, что не знает. Он сказал, что не думает, что этот цвет собственно называется; продавец сказал, что это восточный орнамент.
      Джордж надел куртку и спросил как оно нам. Гаррис сказал, что как предмет который вешают над грядками ранней весной, чтобы отпугивать птиц, данную вещь он, так и быть, призна́ет; но будучи рассмотрен как предмет туалета для существа человеческого (не в счет негры из Маргейта*), этот предмет вызывает у Гарриса только болезненные ощущения. Джордж надулся; но, как сказал Гаррис, не хочешь знать — зачем спрашивать?
      Мы с Гаррисом в этом отношении обеспокоены тем, что, мы опасаемся, куртка Джорджа будет привлекать к лодке внимание.
      Барышни также выглядят в лодке недурно, если хорошенько оденутся. Нет ничего более привлекательного, на мой взгляд, чем сшитый со вкусом лодочный костюм. Но «лодочный костюм» (вот бы барышни это тоже все понимали) должен быть таким чтобы в нем можно было собственно кататься в лодке, а не только сидеть под стеклянным колпаком. Ваша прогулка будет совершенно угроблена — если в лодке у вас окажется публика озабоченная главным образом своим туалетом, а не поездкой. Однажды я имел несчастье отправиться на реку на пикник с двумя такими вот барышнями. Ну и весело же нам было.
      Обе расфуфырились в пух и прах — шелка, кружева, цветочки, ленточки, изысканные туфельки, светленькие перчатки. Они были одеты для фотографического салона, а не для пикника на реке. На них были «лодочные костюмы» с французской модной картинки. Увеселяться в таких костюмах по соседству с настоящей землей, водой, или воздухом было абсурдно.
      Началось с того, что они решили будто в лодке грязно. Мы протерли для них все скамейки, и заверили, что в ней чисто, но они не поверили. Одна из них потерла пальчиком в перчатке подушку сидения, и показала результат другой, и они обе вздохнули, и уселись с видом мучениц ранних веков христианства старающихся поудобнее устроиться на костре.
      Когда гребешь, нет-нет да и брызнешь, а капля воды, как оказывается, гробит лодочные костюмы напрочь. Пятно не сходит никак, и след остается навеки.
      Я греб на корме. Я делал все что мог. Я выносил весла плашмя на два фута, и после каждого взмаха делал паузу, чтобы стекла вода, а чтобы погрузить их снова, искал на воде самое спокойное место. (Мой товарищ, который греб на носу, чуть погодя заявил, что не чувствует себя достаточно квалифицированным гребцом чтобы работать со мной наравне, и что он пока посидит, и, если я не возражаю, поизучает мой гребок; он сказал, что мой гребок показался ему интересным.) Но, несмотря на все это, и как бы я ни старался, брызги на лодочные костюмы иногда все-таки попадали.
      Барышни не жаловались. Они тесно прижались друг к другу, поджав губы, и всякий раз когда на них падала капля — вздрагивали и съеживались. Это была величественная картина, безмолвные их страдания, но она же совершенно лишила меня присутствия духа. Я слишком чувствителен. Я стал грести судорожно, как попало, и чем больше старался не брызгать, тем больше брызгал.
      Наконец я сдался, и сказал, что пересяду на нос. Мой партнер согласился, что так будет лучше, и мы поменялись местами. Увидев, что я ухожу, барышни испустили невольный вздох облегчения и на мгновение оживились. Бедняжки! Лучше им было примириться со мной. Теперь им достался удалой, беззаботный, толстокожий малый, чувствительный в такой же степени в какой, возможно, чувствителен ньюфаундлендский щенок. Смотрите на него волком хоть целый час, и он этого не заметит, а если заметит, это его не смутит. Он зарядил крепким, лихим, удалым гребком, от которого брызги разлетелись по всей лодке фонтаном, и наша компания вытянулась по струнке в мгновение. Всякий раз проливая на лодочные костюмы пинту воды, он с приятной улыбкой смеялся («Ах, простите, пожалуйста!») и предлагал барышням свой носовой платок, чтобы они обтерлись.
      — О, ничего страшного, — шептали в ответ несчастные барышни, заворачиваясь в накидки и пледы и пытаясь спастись от воды кружевными зонтиками.
      За завтраком им пришлось хлебнуть горя. Их приглашали сесть на траву, но трава была пыльная, а стволы деревьев, к которым им предлагали прислониться, не знали, как видно, щетки уже несколько недель. И они расстелили на земле свои носовые платочки, и уселись на них так будто проглотили кол. Кто-то нес в руках блюдо с мясным пирогом, споткнулся о корень, и пирог вылетел. Ни кусочка, к счастью, на барышень не попало, но происшедшее навело их на мысль о новой опасности, и они потеряли покой; и теперь, когда кто-нибудь брал в руки что-нибудь что могло выпасть, со всеми вытекающими отсюда последствиями, они наблюдали за ним с возрастающим беспокойством, до тех пор пока он не садился снова.
      — А ну-ка, девушки, — весело сказал наш друг когда этот кошмар закончился, — вперед, мыть посуду!
      Сначала они его не поняли. Когда наконец смысл идеи перед ними раскрылся, они сказали, что, как они опасаются, как мыть посуду они не знают.
      — О, я вам сейчас покажу! — воскликнул приятель. — Это просто ужас как весело! Ложитесь на... То есть наклонитесь, гм, над берегом и поболтайте тарелки в воде.
      Старшая барышня сказала, что, как она опасается, подходящей одежды для подобной работы у них нет.
      — О, и эта сойдет! — беззаботно ответил приятель. — Подоткните подолы.
      И он таки заставил их это сделать. Он сказал, что привлекательность пикников наполовину заключается как раз в подобных тонкостях. А они сказали, что это было очень интересно.
      Теперь я вот думаю: был ли тот малый так непроходимо туп, как мы считали? Или же он был... Нет, нет, как можно! Ведь он был сама простота, сама детская искренность!
      Гаррис захотел сойти на берег у Хэмптонской церкви — посмотреть могилу миссис Томас.
      — А кто такая миссис Томас? — спросил я.
      — Откуда я знаю? — сказал Гаррис. — Это дама у которой веселый памятник, и я хочу его посмотреть.
      Я запротестовал. Не знаю — может быть, у меня извращенная натура, только сам я никогда не вожделею могильных памятников.
      Я знаю: когда вы приезжаете куда-нибудь в город или деревню, необходимо немедленно мчаться на кладбище и упиваться могилами*. Но в таком отдыхе я себе всегда отказываю. Я не нахожу интереса в том чтобы ползать кругами у мрачных холодных церквей, за каким-нибудь престарелым астматиком, и зачитывать эпитафии. Даже кусок вмурованной в камень медной потрескавшейся доски мне не доставит того что я именую подлинным счастьем.
      Невозмутимостью, которую я в состоянии сохранять перед ликом волнующих надписей, отсутствием воодушевления в отношении местной генеалогии я привожу в потрясение всех добропорядочных могильщиков, а плохо скрываемое стремление поскорее убраться ранит их чувства.
      Одним золотым солнечным утром я стоял, прислонившись к невысокой каменной стенке, ограждавшей небольшую деревенскую церковь, курил, и в тихой глубокой радости предавался очаровательному успокоительному пейзажу — старая серая церковь, увитая гроздьями плюща, с деревянным крыльцом в замысловатой резьбе; светлая лента проселка, сбегающая извилинами с холма сквозь высокие ряды вязов; крытые соломой домики, выглядывающие из-за аккуратных изгородей; серебряная речка в долине, за нею поросшие лесом холмы!
      Это был чудесный пейзаж. Он был полон идиллии и поэзии, и он вдохновил меня. Я ощутил добродетель и благодать. Я понял, что теперь не хочу быть порочным и грешным. Я перееду сюда, и поселюсь здесь, и не сотворю более зла, и буду вести прекрасную, совершенную жизнь; главу мою, когда я состарюсь, украсят седины, и т.д. и т.п.
      И в этот миг я простил всех друзей моих и родственников моих, за их порок и упрямство, и благословил их. Они не знали, что я благословил их. Они продолжали вести свой отверженный образ жизни, так и не представляя себе того что, далеко-далеко, в этом безмятежном селении, я вершил для них. Но я это совершил, и мне хотелось чтобы они узнали о том, что я это совершил, ибо я желал осчастливить их. И я продолжал предаваться всем этим возвышенным благородным мыслям, как вдруг в мой экстатический транс ворвался пронзительный писклявый фальцет. Он верещал:
      — Сию минуту, сударь! Бегу, бегу! Погодите-ка, сударь! Сию минуту!
      Я обернулся вверх и увидел лысенького старикашку, ковылявшего по кладбищу в моем направлении. Он волок гигантскую связку ключей, которые тряслись и гремели в такт каждому шагу.
      Исполненным безмолвного величия жестом я велел ему удалиться, но он тем не менее приближался, истошно вопя:
      — Бегу, сударь, бегу! Я, видите ли, прихрамываю. Старость не радость! Сюда, сударь, сюда! Прошу вас!
      — Прочь, жалкий старец! — молвил я.
      — Я уж и так спешил, сударь! Моя благоверная заприметила вас только сию как минуту. За мной, сударь, за мной!
      — Прочь, — молвил я снова, — оставьте меня! Не то я перелезу через стену и убью вас.
      Он оторопел.
      — Вы что... Не хотите осмотреть могилы?!
      — Нет, — ответствовал я, — не хочу. Я хочу стоять здесь, прислонившись к этой старой замшелой стене. Подите прочь и не тревожьте меня. Я исполнен прекрасных, благородных мыслей, и не хочу отвлекаться, ибо испытываю благодать. Не вертитесь тут под ногами, и не бесите меня, пугая мои лучшие чувства этим вашим могильным вздором. Убирайтесь, и найдите кого-нибудь кто похоронит вас подешевле — я оплачу половину расходов.
      Старик на мгновение растерялся. Он протер глаза и уставился на меня. С виду я был человек как человек. Он ничего не понимал.
      — Вы приезжий? Вы тут не живете?
      — Нет, — ответствовал я, — не живу. Если бы я тут жил, вы бы тут уже не жили.
      — Ну, значит, вы хотите осмотреть надгробия... Могилки... Покойнички ведь... Гробы!
      — Что вы мне парите? — воскликнул я, начиная раздражаться. — Я не хочу осматривать надгробия, ваши — какого черта? У нас есть свои могилки, у нашей семьи. У моего дядюшки Поджера на Кенсал-Грин есть надгробие — гордость всего прихода. А у моего дедушки такой склеп в Боу, что туда влезет восемь человек. А у моей двоюродной бабушки Сусанны в Финчли есть кирпичный саркофаг с монументом, и на нем барельеф с каким-то кофейником, и по стенам — карниз отборного белого камня, шесть дюймов, стоило бешеных денег! Когда мне требуются могилы, я отправляюсь туда и там упиваюсь. Чужих мне не надо! Когда вас самого похоронят, я, так и быть, приду посмотреть на вашу. Это все что я могу для вас сделать.
      Старик разрыдался. Он сообщил, что один из памятников увенчан каким-то осколком, о котором ходит молва, что это, возможно, фрагмент окаменевшего человека, а на другом памятнике резана надпись — которую до сих пор не сумел разгадать никто.
      Но я был неумолим; старик, голосом человека убитого горем, продолжил:
      — Но Окно-то поминовения вы посмотрите*?!
      Я презрел даже Окно поминовения. И тогда он выложил свой последний козырь. Он приблизился ко мне вплотную и прошептал, хрипло:
      — Там, в склепе, у меня есть парочка черепов. Так и быть, взгляните на них. О-о-о, пойдемте, посмотрим на черепа! У вас ведь каникулы, молодой человек, и вам нужно развлечься. Пойдемте, посмотрим на черепа!
      Здесь я обратился в бегство, и долго еще меня догоняли его призывы:
      — Пойдемте, посмотрим на черепа!!! Вернитесь, взгляните на черепа!!!
      Но Гаррис обожает памятники, могилы, эпитафии, надгробные надписи, и мысль о том, что могилу миссис Томас он, может быть, не увидит, привела его в помешательство. Он заявил, что мечтал о посещении могилы миссис Томас с той самой минуты когда впервые зашла речь о нашей поездке. Он сказал, что никогда бы к нам не присоединился, кабы не чаял увидеть надгробие миссис Томас.
      Я напомнил ему о Джордже, и что лодка должна быть в Шеппертоне к пяти часам, чтобы там его встретить. Тогда Гаррис стал наезжать на Джорджа. Какого черта Джордж валяет целый день дурака, а мы тут таскай вверх-вниз по реке на горбу это старое раздолбанное корыто, чтобы его встречать? Какого черта Джордж сачкует, и не занимается делом? Какого черта он сегодня не отпросился и не поехал с нами? Да лопни он, этот банк! Какой там, в банке, от Джорджа толк?
      — Как ни зайду, — распространялся Гаррис, — он хоть раз бы там что-нибудь делал. Торчит весь день за стеклом и прикидывается, что занят. Какой толк может быть от человека когда он торчит за стеклом? Вот я, например, в поте лица зарабатываю свой хлеб. А почему не работает он? Какая там от него польза, и какой вообще толк в этих их банках? Сначала берут у тебя деньги, а потом, когда выписываешь чек, присылают его назад, да еще исчиркают вдоль и поперек — «недостаточно средств», «обращайтесь к чекодателю». Что это за радость такая? На прошлой неделе такую штуку они сыграли со мной два раза! Нет, больше я терпеть этого не собираюсь. Я выну вклад. Был бы он тут, мы бы пошли посмотрели надгробие! Да и вообще я не верю, что он вообще в банке. Развлекается себе где-нибудь, вот что он делает, а мы тут ишачь в три погибели. Мне надо выйти и промочить горло.
      Я указал Гаррису, что мы находимся на расстоянии многих миль от какого-либо питейного заведения, и Гаррис принялся поносить Темзу (какой может быть толк от реки, если каждый на нее попавший должен подыхать от жажды?).
      Когда Гаррис становится вот таким, всегда лучше дать ему волю. Тогда он сдувается, и в дальнейшем сидит спокойно.
      Я напомнил ему, что в корзине у нас имеется концентрированный лимонад, а на носу — целый галлон воды, и что обе субстанции только и ждут когда их смешают, чтобы превратиться в освежающий прохладительный напиток.
      Тогда Гаррис окрысился на лимонад и «все эти», по его выражению, «помои для воскресной школы» — имбирное пиво, малиновый сироп, и т.д. и т.п. От них случается расстройство пищеварения; они губят как тело, так и душу; они являются причиной половины преступлений в Англии.
      Но он тем не менее заявил, что ему нужно выпить хоть что-нибудь, залез на скамейку, и нагнулся чтобы достать бутылку. Бутылка была на самом дне корзины, и найти ее было, видимо, нелегко — Гаррису пришлось наклоняться все дальше и дальше, и он, пытаясь в то же время править лодкой и видя все вверх ногами, дернул за неправильную веревку, и лодка врезалась в берег, и от удара он опрокинулся, и нырнул точно в корзину, и воткнулся в нее головой, вцепившись в борта мертвой хваткой и растопырив в воздухе ноги. Не смея пошевелиться из страха полететь в воду, он был вынужден торчать таким образом пока я не схватил его за ноги, и не выдернул оттуда назад, — отчего он взбесился только сильнее.
     
      ПРИМЕЧАНИЯ
     
      Пара тех башмаков из юфти. Изделия из юфти, «русской кожи» (Russian leather) во 2-й половине XIX в. были очень популярны и широко рекламировались. Это была единственная кожа которая пропитывалась березовым дегтем, поэтому не плесневела в шкафах и ее не портили насекомые; за эти качества ценилась на рынке очень высоко. Тех — подразумевается распространенная при Джероме реклама.
      Не в счет негры из Маргейта. Маргейт — морской курорт на южном побережье Англии, в графстве Кент. Во времена Джерома пользовался большой популярностью. В Маргейте в большом количестве гастролировали чернокожие музыканты. Многие белые подражали заезжим черным труппам, в большей степени пародируя их; таких подражателей называли «nigger minstrels» («черномазые менестрели»); их имеет в виду Гаррис, в частности одежду и маски которые они надевали подражая черным музыкантам.
      Когда вы приезжаете куда-нибудь в город или деревню, необходимо немедленно мчаться на кладбище и упиваться могилами, и фрагмент далее — с иронией о чрезмерном пристрастии «традиционных» англичан к семейным историям, генеалогическим древам, всем что связано с семейственностью, включая захоронения (в частности семейные склепы).
      Но Окно-то поминовения вы посмотрите. Во многих церквях в Англии устроены витражи с изображениями подвигов Христа и святых; иногда такие Окна устраиваются в честь или в память благотворителей прихода; просмотр такого окна являлся «обязательным пунктом программы» осмотра достопримечательностей прихода.
Tags: Джером
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 6 comments