gaisever (gaisever) wrote,
gaisever
gaisever

Categories:

J. K. Jerome, Three Men in a Boat, Chapter VIII

      Глава VIII
     
      Вымогательство. — Как следует поступать в таких случаях. — Бесстыдный эгоизм прибрежных землевладельцев. — Доски «объявлений». — Нехристианские чувства Гарриса. — Как Гаррис поет комические куплеты. — Вечер в элитном обществе. — Скандальная выходка двух молодых негодяев. — Кое-какие бесполезные справки. — Джордж покупает банджо.
     
      Мы пристали под ивами у Кэмптон-парка и устроили завтрак. Местечко там просто милое — вдоль берега пробегает славный зеленый луг, над которым склоняются ивы. Едва мы приступили к третьему блюду — хлебу с вареньем, — как пред нами предстал джентльмен в жилете, с короткой трубкой в зубах, и осведомился: известно ли нам, что мы нарушаем границу чужих владений? Мы ответили, что пока не рассмотрели этот вопрос в той должной степени которая позволила бы нам прийти к определенному заключению на этот счет; если он, однако, поручится честным словом джентльмена, что мы действительно нарушаем границу чужих владений, мы без дальнейших колебаний поверим ему.
      Джентльмен предоставил нам требуемые заверения, и мы поблагодарили его, но он продолжал торчать возле нас, и явно был чем-то неудовлетворен. Тогда мы поинтересовались чем бы могли оказаться полезны еще; а Гаррис, человек приятельский, предложил ему кусок хлеба с вареньем.
      Как я понимаю, джентльмен принадлежал к какому-то обществу воздержания от хлеба с вареньем, ибо отверг угощение столь свирепо будто речь шла о покушении на его чистоту, и добавил, что его долг — вытурить нас в шею. Гаррис сказал, что если таков долг, то долг следует исполнять, и поинтересовался у джентльмена какими, по его представлению, средствами исполнения этого долга можно добиться наилучшим образом. А Гаррис — мужчина, что называется, хорошо сложенный, носит почти самый большой размер, вид имеет поджарый и крепкий; незнакомец смерил Гарриса взглядом, и сказал, что сходит посоветоваться с хозяином — после чего вернется и пошвыряет нас в реку обоих.
      Разумеется мы больше его никогда не видели, и разумеется ему нужен был просто шиллинг. Существует известное количество речных жуликов, которые сколачивают за лето целое состояние — слоняясь по берегу и вымогая вышеописанным образом деньги у малодушных простаков. Они выдают себя за уполномоченных землевладельца. Поступать же следует так: сообщить свое имя и адрес, и дать возможность собственнику (если тот на самом деле при чем) вызвать вас в суд, где он пусть покажет какой ущерб вы причинили его земле посидев на клочке таковой*. Но большинство людей так ленивы и трусливы, что предпочитают поощрять мошенничество поддаваясь ему, вместо того чтобы, проявив известную твердость, его прекратить.
      В тех случаях когда действительно виноваты землевладельцы, их следует изобличать. Эгоизм хозяев прибрежных участков возрастает год от года. Дай этим людям волю — они перекроют Темзу всю целиком. А притоки и затоны они фактически уже перекрыли. Они забивают в дно сваи, с одного берега на другой протягивают цепи, а ко всем деревьям прибивают огромные доски с предупреждениями. Вид таких досок пробуждает во мне всякий порочный инстинкт. У меня так и чешутся руки поотрывать каждую доску, и того кто ее повесил заколотить ею по голове насмерть. И тогда я бы похоронил его, а доску водрузил на могилу как памятник.
      Я поделился этими своими чувствами с Гаррисом, и он сказал, что принимает к сердцу все даже сильнее. Он сказал, что испытывает желание не только убить того кто распорядился доску повесить, но также вырезать всех членов его семьи, всех родственников и друзей, а затем сжечь его дом. Такая жестокость показалась мне уже чрезмерной. Я сообщил это Гаррису, но он возразил:
      — Ни капли! Вот так им и надо, всем! И еще я приду и спою на пепелище комические куплеты.
      Меня расстроило то, что Гаррис потакает такому стремлению к крови. Мы не должны допускать чтобы наш инстинкт справедливости вырождался в примитивную мстительность. Прошло немало времени прежде чем мне удалось убедить Гарриса принять более христианскую точку зрения на этот вопрос, но в конце концов мне это удалось, и он пообещал, что родственников и друзей пощадит при всех обстоятельствах, а комических куплетов на пепелище петь не будет.
      Вы просто не слышали как Гаррис поет комические куплеты. Иначе вам бы стало понятно какую услугу я оказал человечеству. Одна из навязчивых идей Гарриса заключается в том, что он думает будто умеет петь комические куплеты. Тех же его друзей что слышали как он пробовал это делать преследует иная навязчивая идея — Гаррис этого делать, наоборот, не умеет, уметь никогда не будет, и что ему нельзя позволять даже пробовать.
      Когда Гаррис бывает в гостях и его просят спеть, он отвечает:
      — Но я ведь, в общем, пою только комические куплеты...
      Сказано это так, что вам становится ясно — прослушав комические куплеты в его исполнении хотя бы однажды, вы можете спокойно ложиться и умирать.
      — Ах, как мило, как мило, — щебечет хозяйка. — Спойте же нам что-нибудь, мистер Гаррис, спойте!
      И Гаррис встает и подходит к фортепиано, с сияющей улыбкой великодушного благодетеля который собирается кого-либо чем-либо облагодетельствовать.
      — Прошу тишины, пожалуйста, тишины, всем тихо! — восклицает хозяйка, обращаясь к гостям. — Мистер Гаррис сейчас исполнит комические куплеты!
      — Ах, как мило, как мило! — шепчутся гости. И все спешно покидают оранжерею, и стремятся наверх, и собирают народ со всего дома, и сталпливаются в гостиной, и рассаживаются вокруг, и в предвкушении удовольствия расплываются в дурацких улыбках.
      Тогда Гаррис начинает.
      От исполнителя комических куплетов большого голоса вы, конечно, не ожидаете. Вы не ожидаете вокальной техники и правильной фразировки. Не важно если певец взяв ноту обнаруживает, что забрался высоковато, и скачком берет ниже. Вы не переживаете по поводу темпа. Не важно если исполнитель обогнав аккомпанемент на два такта замолкает на середине фразы, чтобы убедить аккомпаниатора в его ошибке, после чего начинает куплет заново. Но вы рассчитываете на текст.
      Вы никак не ожидаете, что исполнитель знает только первые три строчки первого куплета, и будет твердить их по кругу пока не начнется припев. Вы не ожидаете, что посреди фразы он может остановиться, хихикнуть, и заявить, что, как это ни забавно, но провалиться ему на этом месте если он помнит как оно дальше — после чего пытается что-то присочинить от себя, затем вспоминает забытое, находясь уже совершенно в другом месте, без всякого предупреждения останавливается и начинает сначала. Вы не ожидаете... Впрочем, я просто изображу как Гаррис поет комические куплеты, и вы сможете составить об этом собственное суждение.
     
      ГАРРИС (стоя у фортепиано и обращаясь к ожидающей публике). Боюсь, конечно, что все это уже с бородой. Вы все это, в общем, наверно, знаете. Но я ничего другого не знаю. Это песенка судьи из «Слюнявчика»... Нет, я имею в виду не «Слюнявчик»... Я имею в виду... Ну, в общем, вы знаете что я имею в виду... В общем, не из «Слюнявчика», а... Ну, в общем, вы должны подпевать мне хором.
     
      Шепот восторга и страстное желание подпевать хором. Блестяще исполненное нервным аккомпаниатором вступление к песенке судьи из «Суда присяжных»*. Гаррису пора начинать. Он этого не замечает. Нервный аккомпаниатор начинает вступление снова. Гаррис начинает петь и выстреливает две первые строчки песенки адмирала из «Слюнявчика»*. Нервный аккомпаниатор пытается доиграть вступление, бросает эту затею, и пытается следовать Гаррису исполняя аккомпанемент песенки судьи из «Суда присяжных»; понимает, что это не то, пытается сообразить что происходит и где он находится, чувствует, что рассудок изменяет ему, и смолкает.
     
      ГАРРИС (любезно и ободряюще). Прекрасно, прекрасно! Вы просто молодец, продолжим!
      НЕРВНЫЙ АККОМПАНИАТОР. Здесь, кажется, какое-то недоразумение... Что вы поете?
      ГАРРИС (не задумываясь). Что за вопрос! Песенку судьи из «Суда присяжных». Вы ее что, не знаете?
      ОДИН ИЗ ПРИЯТЕЛЕЙ ГАРРИСА (из задних рядов). Да сейчас, дурья твоя башка! Ты же поешь песенку адмирала из «Слюнявчика»!
     
      Длительные препирательства между Гаррисом и его приятелем в отношении того что именно Гаррис поет. Приятель наконец соглашается, что это не важно, лишь бы Гаррис продолжал что начал, и Гаррис, с видом человека истерзанного несправедливостью, просит аккомпаниатора начать сначала. Аккомпаниатор играет вступление к песенке адмирала, и Гаррис, дождавшись подходящего, по его мнению, момента, начинает.
     
      ГАРРИС.
     
      Я в мальчиках почтенным стал судьей...
     
      Общий взрыв хохота, принимаемый Гаррисом за одобрение. Аккомпаниатор, вспомнив о жене и близких, отказывается от неравной борьбы и ретируется; его место занимает человек с более устойчивой нервной системой.
     
      НОВЫЙ АККОМПАНИАТОР (ободряюще). Валяйте, дружище, а я буду вам подыгрывать. К черту вступление!
      ГАРРИС (до которого, наконец, доходит суть дела; смеясь). Боже милостивый! Прошу прощения, прошу прощения... Ну конечно — я перепутал эти две песни! А все это Дженкинс меня запутал. Итак!
     
      Поет. Его голос гудит как из погреба и напоминает рокот приближающегося землетрясения.
     
      Я в мальчиках когда-то
      Служил у адвоката...
     
      (В сторону, аккомпаниатору.) Возьмем-ка повыше, старина, и начнем сначала еще разок, ничего?
     
      Поет первые две строчки снова, на этот раз высоким фальцетом. В публике значительное удивление. Впечатлительная старушка сидящая у камина начинает рыдать; ее приходится увести.
     
      ГАРРИС (продолжает).
     
      Я стекла чистил, двери тер,
      И...
     
      Нет, нет... Я стекла на парадном мыл... И натирал полы... Тьфу ты, черт подери... Прошу прощения... Забавное дело, что-то никак эту строчку не вспомню. И я... Я... В общем, давайте к припеву, авось вспомнится и само... (Поет.)
     
      И я в сраженья, тру-ля-ля,
      Теперь веду флот короля.
     
      А теперь, в общем, эти две строчки нужно спеть хором!
      ВСЕ (хором).
     
      И он в сраженья, тру-ля-ля,
      Теперь ведет флот короля.
     
      И Гаррис так и не замечает какого вытворяет из себя осла, и как докучает массе людей не сделавших ему никакого зла. Он искренне полагает, что доставил им удовольствие, и обещает спеть еще один комический куплет после ужина.
      Разговоры о комических куплетах и вечеринках напоминают мне о неком прелюбопытнейшем случае, к которому я однажды оказался причастен. Так как случай этот проливает яркий свет на устройство человеческой натуры вообще, я полагаю, что на этих страницах он должен быть увековечен.
      Собралось общество, фешенебельное и высококультурное. Все блистали лучшими туалетами, изящной речью, и были совершенно довольны собой — все, кроме двух юных субъектов, студентов, только что вернувшихся из Германии; двух заурядных молодых людей, которым было томительно и тоскливо, как будто мальчикам среди взрослых. На самом деле мы просто были слишком умны для них. Наша блестящая, но чересчур изысканная беседа, наши элитные вкусы находились вне пределов их апперцепции. Здесь, среди нас, они были не к месту. Да и вообще им не следовало быть среди нас... Это признали все, впоследствии.
      Мы исполняли morceaux старинных немецких мастеров*. Мы обсуждали философские и этические проблемы. Мы флиртовали — с изящным достоинством. И мы острили — самым элитным образом.
      После ужина кто-то продекламировал французское стихотворение, и мы сказали, что это было прекрасно. Потом одна из дам спела чувствительную балладу на испанском, и кое-кто прослезился — до того это было трогательно.
      И тут вышеупомянутые молодые люди поднялись, и спросили не приходилось ли нам слышать как герр Слоссенн-Бошен (который только что приехал и сидел внизу в столовой) исполняет некие восхитительные немецкие комические куплеты.
      Никому из нас слышать их будто не приходилось.
      Молодые люди заверили нас, что эти комические куплеты — самые смешные из всех когда-либо созданных комических куплетов, и что, если нам будет угодно, они попросят герра Слоссенн-Бошена, с которым очень хорошо знакомы, исполнить их. Это такие смешные комические куплеты, сказали они, что когда герр Слоссенн-Бошен однажды исполнил их в присутствии германского императора, его (германского императора) пришлось отнести в постель.
      Они сказали, что никто не поет их так, как герр Слоссенн-Бошен. До самого конца исполнения он сохраняет такую торжественную серьезность, что вам кажется будто он декламирует трагический монолог, и от этого все, разумеется, становится еще более уморительным. Они сказали, что он ни разу даже намеком не даст вам понять — ни голосом, ни манерой, — что исполняет нечто смешное, — этим он все бы только испортил. Именно благодаря его такой серьезной, такой почти трагичной манере, комические куплеты становятся такими просто ужасно смешными.
      Мы сказали, что жаждем такое услышать, что желаем хорошо посмеяться, и они спустились и привели герра Слоссенн-Бошена. Он, как видно, исполнить нам эти куплеты был только рад, потому что пришел немедленно и, не говоря ни слова, сел за фортепиано.
      — Ну, сейчас-то повеселитесь! — шепнули нам молодые люди, проходя через залу, чтобы занять скромную позицию за спиной профессора. — Вот посмеетесь-то!
      Герр Слоссенн-Бошен аккомпанировал себе сам. Вступление ничего комического не предвещало вообще. Мелодия была потусторонняя и волнующая, и от нее по коже пробегали мурашки. Но мы шепнули друг другу, что вот она — немецкая манера смешить, и приготовились наслаждаться.
      По-немецки я не понимаю ни слова. Я изучал этот язык в школе, но через два года после ее окончания забыл все начисто, и с тех пор чувствую себя гораздо лучше*. Однако мне не хотелось обнаруживать свое невежество перед присутствующими. Поэтому я выдумал план, который показался мне просто отличным — я не спускал глаз со студентов, и делал все как они. Они прыскали — прыскал и я, они гоготали — гоготал и я. Кроме того, время от времени я позволял себе хохотнуть сам, как если бы только сам заметил некую тонкость ускользнувшую от других. (Этот прием показался мне особенно ловким.)
      Я заметил, пока исполнялась песня, что многие не спускали глаз с двух молодых людей — так же, как я. Когда студенты прыскали — прыскали они, когда студенты гоготали — гоготали они. А так как двое молодых людей только и делали, что на всем протяжении комических куплетов прыскали, гоготали, и разражались хохотом, все шло самым замечательным образом.
      И все же немецкий профессор, казалось, был чем-то неудовлетворен. Вначале, когда мы стали смеяться, на его лице отразилось глубокое удивление, будто он ожидал чего угодно только не смеха. Нам это показалось очень забавным; мы говорили, что — да, в этой его серьезности и заключается половина успеха; с его стороны любой намек на то, что он понимает как все это страшно смешно, погубит все, конечно же, полностью.
      Мы продолжали смеяться, и удивление профессора сменилось возмущением и негодованием. Он свирепо оглядел нас (кроме тех двух молодых людей, которых, сидящих у него за спиной, он видеть не мог), и здесь от смеха с нами случился припадок. Мы говорили друг другу, что эта штука сведет нас в могилу. Одних только слов, говорили мы, хватит чтобы довести нас до судорог, а тут еще эта шутовская серьезность — о, это уже просто слишком!
      Исполняя последний куплет, профессор превзошел самого себя. Он испепелил нас взглядом исполненным такой сосредоточенной свирепости, что если бы нас не предупредили заранее о немецкой манере исполнения комических куплетов, нам стало бы страшно. И он придал своей странной музыке столько агонизирующей тоски, что если бы мы не знали какая это веселая песня, то, возможно бы, разрыдались.
      Он закончил просто под визги хохота. Мы говорили, что ничего смешнее не слышали в жизни. Как странно, удивлялись мы; ведь считается, что у немцев нет чувства юмора — когда существуют такие вещицы. И мы спросили профессора — отчего он не переведет песенку на английский, чтобы ее сумели понять и обычные люди, и узнать наконец что такое настоящие комические куплеты.
      И тут герр Слоссенн-Бошен вскочил и взорвался. Он ругался по-немецки (немецкий, я должен сделать вывод, для этой цели подходит особенно*), и приплясывал, и размахивал кулаками, и обзывал нас по-английски как только умел. Он кричал, что никогда в жизни еще не был так оскорблен.
      Оказалось, что его песня вовсе не представляла собой комических куплетов. Песня была про юную девушку жившую в горах Гарца, которая отдала свою жизнь ради спасения души возлюбленного. Он умер, и души их встретились в заоблачных сферах, и затем, в последней строфе, он ее душу бросил, а сам уволокся за какой-то другой душой. Я не ручаюсь за подробности, но это было что-то совершенно грустное, я уверен. Герр Бошен сказал, что однажды он исполнял эту песню в присутствии германского императора, и он (германский император) рыдал как дитя. Он (герр Бошен) сказал, что эта песня считается одним из самых трагических и трогательных явлений германской языковой культуры.
      Мы оказались в ужасном, совершенно ужасном положении. Что здесь можно было ответить? Мы оглядывались, разыскивая двух молодых людей устроивших это мероприятие, но те скромным образом покинули дом немедленно после того как исполнение прекратилось.
      На этом вечер и кончился. Первый раз в жизни я видел чтобы гости расходились так поспешно и тихо. Мы даже не простились друг с другом. Мы спускались поодиночке, ступая неслышно и держась неосвещенной стороны лестницы. Шепотом мы просили лакея подать нам пальто и шляпу, сами открывали дверь, выскальзывали на улицу, и быстро сворачивали за угол, по возможности избегая друг друга.
      С тех пор я никогда не проявлял большого интереса к немецким песням.
      Мы добрались до Санберийского шлюза в половине четвертого. У шлюза река здесь просто прелестна, а отводной канал удивительно живописен. Но не пробуйте идти здесь на веслах против течения.
      Однажды я попытался так сделать. Я был на веслах, и спросил у приятелей которые правили на корме — можно ли подняться здесь вверх? Они ответили, что это, по их мнению, осуществимо, если я приналягу на весла как следует. Мы находились как раз под пешеходным мостом, соединявшим стенки; я уселся, взялся за весла и начал грести.
      Греб я просто великолепно. Я сразу вошел в твердый, устойчивый ритм. Я поддерживал этот ритм руками, спиной, и ногами. Я работал веслами лихо, энергично, мощно; работал просто в потрясающем стиле. Оба моих товарища говорили, что смотреть на меня — одно удовольствие. Через пять минут я поднял глаза, считая, что мы уже у ворот шлюза. Мы находились под мостом, в том самом месте где я собственно начал грести, а эти два идиота надрывались от дикого хохота. Я разбивался в лепешку как сумасшедший, и все для того чтобы наша лодка по-прежнему торчала под этим мостом. Нет уж, теперь пусть другие гребут на быстрине против течения.
      Мы добрались до Уолтона, городка для реки очень даже немаленького. Как и во всех прибрежных местах, к воде здесь выходит только крохотный уголок, так что с лодки может показаться будто это маленькая деревушка, в которой всего-то полдюжины домиков. Между Лондоном и Оксфордом, пожалуй, только Виндзор и Эбингдон можно рассмотреть с реки хоть как-нибудь. Все остальные места прячутся за углом и выглядывают на реку только какой-нибудь улочкой. Я благодарю их за то, что они настолько тактичны и уступают берега лесам, полям, и водопроводным станциям. Даже у Рэдинга, хотя он лезет из кожи вон чтобы испортить, изгадить, и изуродовать на реке все докуда может добраться, хватает великодушия как следует скрыть свою неприглядную физию.
      У Цезаря, разумеется, под Уолтоном что-нибудь было — лагерь, укрепление, или какая-нибудь другая штука в подобном роде. Цезарь на реках был завсегдатаем. Еще королева Елизавета — она здесь бывала тоже. (От этой женщины вам не избавиться, куда бы вы ни направились*.) Еще здесь жили Кромвель и Брэдшоу (не тот Брэдшоу который составил путеводитель, а судья который отправил на плаху короля Карла*). Компания собралась, похоже, — приятнее некуда.
      В церкви Уолтона показывают железную «узду для сварливых женщин»*. Такими вещами в старину пользовались для обуздания женских языков. Но теперь от подобных опытов отказались. Я понимаю железа перестало хватать, а всякий другой материал недостаточно прочен.
      В этой церкви также имеются достойные внимания могилы, и я боялся, что мне не удастся отвлечь от них Гарриса. Но он о них как будто не помышлял, и мы двинулись дальше.
      Выше моста река становится ужасно извилистой. Это обстоятельство делает ее весьма живописной, однако с точки зрения необходимости грести или тянуть бечеву действует раздражающе, и приводит к бесконечной полемике между рулевым и гребцом.
      Правым берегом вы проходите Аутлэндс-парк. Это знаменитое старинное поместье. Генрих Восьмой его у кого-то украл (я уже забыл у кого именно), и стал там жить. В парке имеется грот, который можно осмотреть (за плату), и который, как считается, очень красив. Однако, на мой взгляд, там нет ничего особенного.
      Покойная герцогиня Йоркская, также жившая в Аутлендс-парке, обожала собак; у нее их была целая куча. У нее было специальное кладбище, где она хоронила этих собак когда они околевали. Они покоятся там, около пятидесяти экземпляров; над каждой — надгробие, на нем — эпитафия.
      Впрочем, мне кажется собаки достойны этого почти в той же мере что любой средний христианин.
      У Коруэй-Стэйкса — первой излучины выше Уолтонского моста — произошло сражение между Цезарем и Кассивелауном*. Для встречи Цезаря Кассивелаун привел реку в готовность: назабивал в нее кольев и, не остается никаких сомнений, повесил доску с запрещением высаживаться на берег. Но Цезарь, несмотря даже на доску, реку преодолел. Отогнать Цезаря от этой реки было бы невозможно. Вот такие люди нам на реке в наше время очень нужны*.
      Хэллифорд и Шеппертон там где выходят на реку оба тоже очень милы, но ни в том, ни в другом нет ничего примечательного. В Шеппертоне на кладбище есть, правда, памятник украшенный стихотворением, и я очень боялся как бы Гаррис не вздумал выйти на берег, чтобы там послоняться. Когда мы приблизились к пристани, и я увидел каким жадным взором он на нее уставился, я искусным движением сбросил его шапочку в воду. Добывая ее и негодуя на мою неуклюжесть, Гаррис забыл обо всех своих ненаглядных могилах.
      Возле Уэйбриджа река Уэй (славная речушка, по которой на небольшой лодке можно подняться до Гилдфорда; одна из тех что я постоянно собираюсь исследовать, да все никак не соберусь), река Берн и Бэйзингстокский канал соединяются и все вместе впадают в Темзу. Шлюз здесь находится как раз напротив городка, и первым предметом который мы заметили, когда городок появился, оказалась спортивная куртка Джорджа на створе шлюза; а ближайший осмотр определил, что в ней находится и собственно Джордж.
      Монморанси устроил бешеный лай. Я закричал. Гаррис завопил. Джордж замахал шляпой и заорал нам в ответ. Сторож шлюза выскочил с багром, предполагая, что кто-то хлопнулся в воду, и, как видно, был весьма раздосадован, обнаружив, что в воду никто не падал.
      У Джорджа в руках имелся весьма любопытный предмет, завернутый в клеенку. Предмет был круглый, с одной стороны плоский, и из него торчала длинная прямая ручка.
      — Это у тебя что? — заинтересовался Гаррис. — Сковородка?
      — Нет, — сказал Джордж, и в глазах его появился странный диковатый блеск. — Это последний писк сезона... Его берут на реку все. Это банджо!
      — Вот уж не знал, что ты играешь на банджо! — воскликнули мы с Гаррисом в один голос.
      — Да я, в общем-то, не играю. Но мне говорили, что это очень просто. Да и потом — у меня есть самоучитель!
     
      ПРИМЕЧАНИЯ
     
      Где он пусть покажет какой ущерб вы причинили его земле посидев на клочке таковой... Вот такие люди нам на реке в наше время очень нужны. Во второй половине XIX в. английская общественность боролась против законов запрещавших проезд по частной территории или временное пребывание на ней без разрешения ее владельца. Почти все территории по берегам Темзы принадлежали частным владельцам, и английским судам часто приходилось разбирать дела «о нарушении границ частного землевладения». В связи с развитием туризма количество таких дел постоянно увеличивалось.
      Блестяще исполненное нервным аккомпаниатором вступление к песенке судьи из «Суда присяжных»... Гаррис начинает петь и выстреливает две первые строчки песенки адмирала из «Слюнявчика». Речь идет о популярных во время Джерома мюзиклах «Суд присяжных» («Trial By Jury», 1875) и «Слюнявчик, или на службе Ее Величества» («H. M. S. Pinafore», 1878), в частности о главных музыкальных номерах — «Песенке судьи» («The Judge’s Song») и «Когда я был мальчишкой» («When I Was а Lad»). Мюзиклы были написаны либреттистом Уильямом Гилбертом (1836—1911) и композитором Артуром Салливаном (1842—1900). В первом речь идет о теперь забытой судебной практике когда на человека могли подать в суд если он отзывал брачное предложение. Во втором — о дочери английского капитана, которая отвергает ухаживания военно-морского министра, потому что любит простого моряка. Оба номера — комические арии со сходным размером. Джером иронизирует не столько над тупостью Гарриса, сколько над готовностью публики потреблять «жвачку» — авторы, раз найдя верный прием, эксплуатируют его бесконечно, выдавая публике одно и то же. Строки «Песенки судьи» из «Суда присяжных»:
     
      When I, good friends, was called to the Bar,
      I’d an appetite fresh and hearty...
     
      Гаррис путает со строками песенки адмирала из «Слюнявчика»:
     
      When I was young I served a term
      As office-boy to an attorney’s firm...
     
      и, таким образом, исполняет следующее:
     
      When I was young and called to the Bar...
     
      Мы исполняли morceaux старинных немецких мастеров. Morceau (фр.) — короткое музыкальное или литературное произведение или фрагмент из него. Употребив французское слово в сноске с немецкими мастерами, Джером дополнительно иронизирует над «гламурностью» описываемой компании.
      И с тех пор чувствую себя гораздо лучше... Немецкий, я должен сделать вывод, для этой цели подходит особенно. С иронической референцией о «культурном противостоянии английской и немецкой культуры», о снобистском самомнении англичан, противопоставляющих свой «национальный аристократизм» немецкой «ландскнехтщине». Ср. замечание о немецкой сосиске в Главе XIV.
      От этой женщины вам не избавиться, куда бы вы ни направились. См замечание о королеве Елизавете в Глав VI.
      Не тот Брэдшоу который составил путеводитель, а судья который отправил на плаху короля Карла. Речь идет о следующих Брэдшоу: о Джордже Брэдшоу (1801—1853), английском картографе и издателе первых железнодорожных расписаний в Англии; о Джоне Брэдшоу (1602—1659), участнике Английской буржуазной революции XVII в., председателе Высокого суда правосудия, в январе 1649 приговорившего Карла I к смерти (см. прим. к Главе XVI). По фамилии первого получили название железнодорожные расписания, выпускавшиеся предприятием Брэдшоу. Первое расписание, «Bradshaw’s Railway Time-Tables», вышло в 1839, а с 1841 расписания «Bradshaw’s Monthly Railway Guide» стали выпускаться ежемесячно, и стали такой же привычной вещью как, например, газета «Таймс».
      В церкви Уолтона показывают железную «узду для сварливых женщин». Речь идет об «узде ведьм» («scold’s bridle») — кляпе который использовался в качестве наказания за сквернословие. Представлял собой своего рода намордник, изготовленный из железных скоб так чтобы рот можно было заткнуть железной затычкой.
      Произошло сражение между Цезарем и Кассивелауном. Кассивелаун — один из вождей древних бриттов, сражавшийся против Юлия Цезаря в 54 до н.э. Во время нашествия римлян преградил путь Цезарю, укрепив северный берег Темзы валом и частоколом. Невзирая на укрепления, римским легионам удалось форсировать Темзу, при этом Кассивелаун потерпел поражение.
Tags: Джером
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 3 comments